• artlicbez

Изадора Анджела Денкан

Изадора Анджела Денкан (так правильно произносится ее имя) родилась в Сан-Франциско 27 мая 1878 года. Ее родители развелись, когда она была еще грудным ребенком. Отец бросил жену с четырьмя детьми на руках. Мать, которая была музыканткой и давала частные уроки, растила всех детей одна, и работать ей приходилось очень много. Мама часто задерживалась допоздна, и уже подросшая, предоставленная самой себе Айседора почти каждый день гуляла в одиночестве на морском берегу, предаваясь фантазиям. Природа так сильно действовала на девочку, что воспитанная на музыке и поэзии, она начинала танцевать свои фантазии, подражая ветру и морским волнам. Постепенно эта жизнь в танце стала для нее так же естественна, как дыхание. И как нельзя жить не дыша, так Айседора не могла жить не танцуя.


Бросив школу, которая не приносила ей никакого удовлетворения, Айседора серьезно занялась музыкой и танцами. Когда ей исполнилось восемнадцать, она отправилась в Чикаго. Здесь началась ее новая жизнь. Айседора выступала в «Богеме», клубе, где собирались бедные и непризнанные поэты, артисты, композиторы. В этой богемной среде юная танцовщица познакомилась с сорокапятилетним поляком Иваном Мироцким. Рыжий и бородатый поляк любил сидеть в углу и, покуривая трубку, с иронической улыбкой наблюдать за развлечениями собравшихся. Мироцкий был беден, однако он находил средства на то, чтобы сводить Айседору в недорогой ресторан или вывезти за город на пикник.


Они часто проводили время вместе, и наконец Мироцкий признался, что уже давно и страстно влюблен в Айседору. Он даже сделал ей предложение руки и сердца, и неискушенная в любовных делах девушка ответила на его чувства. Она тогда искренне верила, что этот солидный и заботливый человек станет любовью всей ее жизни.


В это время Дункан получила предложение выступать на светских вечеринках. Ее «подавали» гостям как экзотическое дополнение к веселью – сторонница свободной стихии танца, Айседора танцевала босиком, что крайне шокировало публику.


А затем она получила небольшую роль в нью-йоркском театре. Конечно, Айседора засобиралась в Нью-Йорк, что страшно расстроило Мироцкого. Но Дункан обещала ему, что, как только она достигнет успеха в Нью-Йорке, они сразу поженятся. В те годы Айседора еще уважительно относилась к брачным обязательствам.


В Нью-Йорке ее приняли в труппу. Через год она приехала с театром на гастроли в Чикаго. Айседора предвкушала встречу с женихом, и она действительно оказалась радостной. При каждой возможности они старались остаться наедине, но когда Айседоре нужно было возвращаться в Нью-Йорк, ее брат выяснил, что у Мироцкого есть жена в Лондоне. Это известие привело в ужас не только мать предполагаемой невесты, но и саму Айседору. На этом роман окончился. Первая любовь осталась позади…


Свое искусство танца Айседора создала после изучения танцевального искусства Греции и Италии, а также системы ритмической гимнастики, разработанной Франсуа Дельсартом. Она считала, что танец – это естественное продолжение движения, он отражает эмоции и характер исполнителя, и что «импульсом для появления танца должен стать язык души».


Исследователи творчества Айседоры Дункан отмечают, что «одним из своих духовных отцов Айседора называла поэта Уолта Уитмена. Уитмен, как и Дункан, прославлял тело человека и все сущее, все сотворенное природой. Айседора брала у каждого философа, художника, поэта только то, что было близко ей, совпадало с ее стремлениями. Наряду с философами она изучала композиторов – их музыку и теоретические взгляды. Бетховен был для нее учителем, создавшим, как писала она в своей автобиографической книге, „танец в мощном ритме“. С Вагнером Дункан сближало как стремление к синтезу искусств, так и приверженность античности».


В 1898 году весь гардероб Айседоры был уничтожен страшным пожаром в гостинице «Виндзор» в Нью-Йорке, поэтому во время своего очередного выступления она вышла на сцену в наскоро сымпровизированном костюме. Зрители вновь были шокированы – Айседора появилась перед ними практически обнаженной. Крепкое стройное тело юной танцовщицы облегали струящиеся одежды, прихваченные под грудью и на плечах по античному образу. С этого момента такая воздушная туника стала сценическим нарядом Айседоры Дункан. Босые ноги довершали создаваемый ею образ.


Несмотря на шок, публика с восторгом приняла выступление талантливой танцовщицы. Такой успех придал ей смелости, и вскоре Айседора отправилась в большое турне по Европе и очень быстро стала любимицей всего континента. Она заключила контракт с известным импресарио Александром Гроссом, который организовал ее сольные выступления в Будапеште, Берлине, Вене и других театральных столицах Европы. Заинтригованная потоками слухов и восторгов, публика буквально осаждала театры, чтобы увидеть новое чудо, новую звезду – страстную, вдохновенную Айседору, каждый раз неожиданную, потому что у нее не было поставленных танцев: она всегда импровизировала. Ее импровизации были не простыми плясками под музыку и не дурманящей восточной экзотикой (как у Маты Хари), а попыткой глубокого проживания музыки и передачи эмоций языком танца. Любимыми произведениями Айседоры тогда были «Голубой Дунай» Штрауса и «Похоронный Марш» Шопена.


Когда прекрасная Айседора танцевала в потрясающе красивом городе Будапеште, на улицах вовсю буйствовала весна. А в театральных залах буйствовала от восторга венгерская публика. Столь же восторженно аплодировал ей и некий молодой венгр, которому суждено было, по словам Дункан, «превратить целомудренную нимфу, какой я была, в вакханку».


Но познакомились они уже после нескольких выступлений Дункан, в одной дружеской компании. Айседора вспоминала, что вдруг встретилась взглядом с большими черными глазами, «сверкавшими таким безграничным поклонением и такой венгерской страстью, что в одном взгляде таился весь смысл весны в Будапеште». Черноглазый красавец, высокий и прекрасно сложенный, оказался известным венгерским актером Оскаром Бережи. Он подарил Айседоре билеты в ложу Королевского национального театра на спектакль, в котором он играл Ромео…


Столь романтичное знакомство имело не менее романтичное продолжение. После нескольких приятных встреч, они стали любовниками. Самые счастливые дни в Венгрии для Айседоры были связаны с Оскаром и крестьянской лачугой, в которую он увозил ее несколько раз.


Но и эта сказка закончилась, едва гастроли подошли к концу. «Я испытала ни с чем не сравнимую радость: проснувшись на рассвете, увидеть, что мои волосы запутались в его черных душистых кудрях, и чувствовать вокруг своего тела его руки», – вспоминала она об их недолгом счастье.


После Оскара Бережи в жизни Айседоры мелькнул Хенрик Тоде. Правда, отношения с этим женатым писателем были чисто платоническими.


А затем, в декабре 1904 года, Айседора познакомилась с художником-декоратором Гордоном Крэгом, сыном известной английской актрисы Эллен Терри. Дункан приметила его во время выступления. А после спектакля он неожиданно явился в ее гримерную и весьма эмоционально заявил: «Вы чудесны, вы удивительны, но зачем вы украли мои идеи, откуда вы достали мои декорации?»


«О чем вы говорите? – удивилась Дункан. – Это мои собственные голубые занавеси. Я придумала их, когда мне было пять лет, и с тех пор я всегда танцую на их фоне».


В ответ эмоциональный Крэг воскликнул, что она принадлежит его декорациям. А потом он буквально выкрал Айседору с семейного ужина, куда его любезно пригласила мать актрисы, и привез в свою студию… Вырвавшийся на волю ураган чувств захватил их обоих – на несколько дней.


Тем временем мать Айседоры и ее импресарио безуспешно разыскивали танцовщицу в полицейских участках, во всех посольствах, гостиницах и ресторанах. Публике объявили, что Айседора Дункан серьезно больна…


Талантливый, взбалмошный Крэг был одним из гениев нашей эпохи, с которого начался весь современный театр, с многообразием его школ и направлений. Гордон пребывал в состоянии постоянной экзальтации. И не только в творчестве, но и в жизни. Влюбленные вели бесконечную битву, каждый отстаивал первенство своего искусства. «Почему ты не бросишь театр? – вопил он Айседоре. – Почему ты желаешь появляться на сцене и размахивать вокруг себя руками? Почему бы тебе не оставаться дома и не точить мне карандаши?»


Никто из них не хотел уступать другому. Они были слишком похожи для того, чтобы сосуществовать долго и мирно. При этом они были безумно влюблены и, когда находились в разлуке, заваливали друг друга горами нежнейших писем. Однако в конце концов влюбленные расстались.


А Дункан родила девочку – Дидру. Айседоре тогда было двадцать девять лет.


В 1907 году танцовщица дала несколько концертов в Санкт-Петербурге. Здесь она попыталась завязать роман с Константином Станиславским, который восхищался ее искусством. В автобиографии Дункан так описала этот эпизод: однажды она, решив взять «дело» в свои руки, поцеловала его в губы, «у него был страшно удивленный вид… он, глядя на меня, с ужасом воскликнул: „Но что же мы будем делать с ребенком?“ – „Каким ребенком?“ – поинтересовалась я. „Нашим, конечно“. Я расхохоталась, а он посмотрел на меня с грустью и ушел».


Через два года сын знаменитого магната Парис Зингер предложил Айседоре свою любовь и покровительство. Она вспоминала, что когда он представился: «Парис Юджин Зингер», в голове у нее пронеслось: «Вот он, мой миллионер».


Дункан согласилась стать его любовницей. Она называла его Лоэнгрином – он был высок, строен, со светлыми вьющимися волосами. Лоэнгрин подарил Айседоре семь лет безмятежного счастья и сына Патрика. Однако Парис был ревнив и требовал от уже привыкшей к флирту и поклонению Айседоры сдержанного поведения. Это условие не устраивало самостоятельную Дункан, которая к тому же любила часто повторять, что ее нельзя купить. Между Айседорой и прекрасным, благородным Парисом стали случаться ссоры. После одного из наиболее крупных скандалов Дункан решила, как она это обычно делала, забыться в работе и отправилась на гастроли в Россию. Это была зима 1913 года, именно в это время у нее начались видения: бедной женщине повсюду мерещились знаки смерти, а однажды привиделись среди российских сугробов два детских гроба. Материнская душа была не на месте – Дункан приехала к матери, забрала детей и увезла их в Париж, где все семейство радостно встретил Парис.


Побыв какое-то время с родителями, дети с гувернанткой отправились в Версаль. Автомобиль по дороге вдруг остановился – заглох мотор, шофер вышел посмотреть, что случилось, и тут машина поехала. Автомобиль, в котором сидели дочь и сын Айседоры со своей няней, скатился со склона холма и утонул в Сене.


Айседора была потрясена, горе было настолько велико, что несчастная мать не могла плакать. Близкие стали опасаться за ее рассудок. От этого страшного удара она не оправилась до конца своей жизни…


Боль утраты не сплотила Айседору и Париса. Они расстались.


«Я не могла дольше переносить этого дома, в котором я была так счастлива, я жаждала уйти из него и из мира, – писала Дункан через несколько лет о своей парижской квартире, – ибо в те дни я верила, что мир и жизнь умерли для меня. Сколько раз в жизни приходишь к такому заключению. Меж тем, стоит заглянуть за ближайший угол, и там окажется долина цветов и счастья, которая оживит нас».


Такой спасительной долиной для Айседоры стала революционная, голодная и холодная Россия 1921 года.


Она получила официальное предложение от наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского открыть школу в Москве. Поверив многочисленным обещаниям советского правительства, Айседора поехала в Россию – в прошлые свои посещения, когда еще только начинались революционные события, она почему-то решила, что именно в этой стране надо искать новые формы в искусстве и в жизни. К тому же Айседора давно мечтала открыть в России свою собственную школу танца для девочек.


Одним из обещаний наркома просвещения было разрешение танцевать в… храме Христа Спасителя. Говорят, Дункан страстно желала танцевать именно там – обычные театральные помещения больше ее не вдохновляли. Однако Луначарский обманул танцовщицу: ей не довелось показать свое «языческое искусство» в храме Христа Спасителя. Выступать Дункан пришлось «всего лишь» в Большом театре. А в качестве компенсации ей выделили для школы и личного проживания целый особняк – роскошный дом на Пречистенке.


Дом этот был построен в XVIII веке и сменил немало хозяев. В 1900-х годах здесь поселился миллионер А. К. Ушков. Его жена, балерина Александра Михайловна Балашова, блистала на сцене Большого театра. Для домашних репетиций в особняке была оборудована специальная комната с зеркальными стенами. Вероятно, именно поэтому Айседоре и выделили этот особняк.


Прибыв в советскую Россию, Дункан решила первым делом познакомиться с новой богемой и принялась ходить по ресторанам и кафе, где собирались поэты, музыканты, художники. Как раз в этой среде она и встретила свою очередную любовь.


Они познакомились, правда, не в кафе, а на вечере у художника Московского камерного театра Георгия Богдановича Якулова. Надо заметить, что Есенин – человек влюбчивый, отчаянный и по-своему сумасшедший – сам искал этой встречи. Причем искал с такой страстью, что его закадычный друг, неразлучный с ним поэт Анатолий Мариенгоф спустя два года рассказывал: «Что-то было роковое в той необъяснимой и огромной жажде встречи с женщиной, которую он никогда не видел в лицо!»


О том, что происходило у Якулова, написал в своих воспоминаниях журналист и театральный работник Илья Ильич Шнейдер.


«Появление Дункан вызвало сначала мгновенную тишину, а потом радостные крики: „Дункан!“


Дункан увели в соседнюю комнату, а меня в это время чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он кричал: „Где Дункан? Где Дункан?“ – и ураганом пронесся в соседнюю комнату. Я не успел разглядеть его лица.


– Кто это? – спросил я Якулова.


– Есенин, – засмеялся он.


Немного спустя мы с Якуловым подошли к Айседоре. Они сидела на софе. Есенин стоял около нее на коленях, она гладила рукой его волосы, скандируя по-русски:


– За-ла-та-я га-ла-ва…


Они проговорили целую ночь. Гости уже расходились. Айседора нехотя поднялась с кушетки. Есенин неотступно следовал за ней».


Когда Дункан, Есенин и Шнейдер вышли на улицу, им попалась пролетка, в которую они сели втроем. Уже рассвело, и ночной извозчик клевал носом.


«Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми.


Ни Айседора, ни Есенин не заметили, что дремлющий извозчик кружит нас вокруг церкви.


– Эй, отец! – тронул я его за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, три раза ездишь.


Есенин встрепенулся, а узнав, в чем дело, радостно рассмеялся.


– Повенчал! – хохотал он, поглядывая заблестевшими глазами на Айседору.


Дункан, узнав, что произошло, закивала головой:


– Mariage…[4]


Извозчик остановился у подъезда нашего особняка.


Айседора и Есенин стояли на тротуаре, но не прощались. Айседора посмотрела на меня виноватыми глазами и просительно произнесла:


– Иля Илич… Ча-ай?


– Чай, конечно, можно организовать, – сказал я, и мы все вошли в дом.


Айседора не знала почти ни одного слова по-русски, а Есенин не владел ни одним из иностранных языков. Поэтому они мучали меня, прибегая к моей помощи, когда были совершенно не в состоянии понять друг друга, хотя оба и уверяли меня, что понимают прекрасно, „объясняясь образами Шелли, Шиллера, Байрона, Гете“.


– Он читал мне сейчас свои стихи, – говорила мне тогда Айседора, – я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка!»


Сергей Александрович Есенин родился 3 октября 1895 года в селе Константиново Рязанской губернии в крестьянской семье. В два года мальчика отдали на воспитание деду по материнской линии.


Когда Сергею исполнилось девять лет, его определили учиться в земское училище, которое он окончил через пять лет с похвальным листом и рекомендацией для поступления в Спас-Клепиковскую церковно-учительскую школу. Родные прочили талантливому мальчику карьеру сельского учителя, но самого Сергея такое будущее не прельщало.

Проучившись три года в церковно-учительской школе, он уехал в Москву, где, поработав немного у отца в мясной лавке, поступил на службу в издательство. Но работа не оставляла времени на то, чтобы писать стихи, и Сергей службу бросил.


Стихи Есенин писал с восьми лет. Он вспоминал, что бабушка в детстве рассказывала ему сказки, и, если конец истории ему не нравился, он его переделывал – так началось творчество, а вот стихи в нем зазвучали под воздействием частушек…


До встречи с Айседорой у Есенина была довольно бурная жизнь. Он влюблялся и расставался с женщинами, много пил, дебоширил и вообще имел скандальную репутацию. Одно время он был женат на известной актрисе Зинаиде Райх, которая родила ему двух детей. Разошлись они, когда она еще носила второго ребенка.


Несмотря на неспокойный, а порой и буйный характер Есенина, женщины страстно его любили. Столь же страстно влюблялся и сам Есенин. Одна из его возлюбленных – Галина Бениславская, с которой он сошелся уже после того, как расстался с Айседорой, писала о нем: «Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия не только в стихах, а в каждом движении… Гибкий, буйный, как ветер, о котором он говорит, да нет, что ветер, ветру бы у Есенина призанять удали. Где он, где его стихи и где его буйная удаль – разве можно отделить. Все это слилось в безудержную стремительность, и захватывают, пожалуй, не так стихи, как эта стихийность».


Эта стихийность и захватила открытую всем стихиям Айседору. Страстная натура молодого поэта помогла Дункан избавиться от «призраков прошлого» и вступить в новую полосу жизни.


Говорят, что Есенин сделал предложение Дункан в центральном зале гостиницы «Метрополь». Не очень романтичное место, на зато у всех на виду.


Вскоре Есенин переехал на Пречистенку, в особняк Айседоры. Удивительно, но этот крестьянский парень, моложе Дункан на пятнадцать лет, был ее единственным мужем. Ни миллионерам, ни знаменитым актерам, ни художникам не удавалось уговорить «божественную Айседору» выйти за них замуж, а безденежному и не известному за границей Есенину удалось…


Многие считали, что она пошла на брак лишь для того, чтобы у поэта не было неприятностей в Америке, куда они собирались поехать вместе. В Штатах в то время свирепствовала «полиция нравов», и даже Максиму Горькому не удалось избежать разбирательств с властями, потому что он не был обвенчан со своей женой, Марией Федоровной Андреевой.


Но, возможно, у Айседоры была и другая причина. Ее прежние (и последующие) декларации свободной любви происходили, скорее всего, не от хорошей жизни. Неудачная первая любовь сподвигла Айседору доказывать всем, и себе в первую очередь, что роман с женатым мужчиной не является грехом и преступлением. Однако, встретив и полюбив Есенина, она почувствовала, что в любви никакие декларации не требуются…


Но радость Дункан и Есенина разделяли далеко не все знавшие их люди. В книге «Алмазный мой венец» Валентин Катаев писал следующее: «В совсем молодом мире московской богемы она воспринималась чуть ли не как старуха. Между тем люди, хорошо знавшие ее, говорили, что она необыкновенно хороша и выглядела гораздо моложе своих лет, слегка по-англосакски курносенькая, с пышными волосами, божественно сложенная.


Так или иначе, она влюбила в себя рязанского поэта, сама в него влюбилась без памяти, и они улетели за границу из Москвы…»


Московское общество, на самом деле, было страшно недовольно связью Есенина с Дункан. Каждый острослов считал необходимым высказаться по этому поводу:


Есенина куда вознес аэроплан?


В Афины древние, к развалинам Дункан,


– писал один.


Другие величали Айседору Дункан не иначе как «Дуня с Пречистенки». А в московских кабаре распевали:


Не судите слишком строго,


Наш Есенин не таков.


Айседур в Европе много —


Мало Айседураков!


Но Айседора русского языка не знала, а Есенин только хохотал над всеми язвительными выпадами. Он любил Айседору, и мнение других его нисколько не интересовало.


Однако в ночь перед регистрацией брака Айседора попросила своего переводчика Илью Шнейдера подправить дату ее рождения в паспорте. Шнейдер, глядя на счастливую и смущенную женщину, совершенно искренне сказал, что подправить, конечно, можно, но «по-моему, вам этого и не нужно!»


«Это для Езенин, – объяснила Дункан. – Мы с ним не чувствуем пятнадцати лет разницы. Но она тут написана, а мы завтра дадим эти паспорта в чужие руки. Ему, может быть, будет неприятно…»


И Шнейдер исправил дату рождения Айседоры.


А на другое утро, 2 мая 1922 года, в безликом загсе Хамовнического совета Есенина и Дункан объявили мужем и женой. Они оба взяли двойную фамилию.


За границу Айседора ехала не просто так, чтобы вернуться, нет, у нее была новая идея. О появлении этой идеи Шнейдер пишет, что после одного урока танца с детьми (в школе Дункан было сорок девочек) Айседора сказала: «Вот моя награда! Газеты Европы и Америки перед моим отъездом в Москву скептически пророчили мне неудачу. Если бы они могли увидеть сейчас этих русских детей! Я всегда знала, что русские необычайно музыкальны, а способность их к танцу давно известна всему миру… Если бы можно было сделать так, чтобы этих детей увидал мир!»


Дункан тут же отправила телеграмму известному американскому импресарио Юроку: «Можете ли организовать мои спектакли участием моей ученицы Ирмы двадцати восхитительных русских детей и моего мужа знаменитого русского поэта Сергея Есенина телеграфируйте немедленно Айседора Дункан».


Ответ из Нью-Йорка пришел очень быстро, он гласил: «Интересуюсь телеграфируйте условия и начало турне Юрок».


Вот так и получилось, что Айседора заторопилась за границу, чтобы приготовить все к показательному выступлению ее танцевальной школы.


Началась семейная жизнь двух творческих, одаренных людей. Это всегда непростое дело. А тут сошлись совершенно взрывные натуры. В большей степени таким человеком был, конечно, Есенин. Правда, Айседора вела себя с ним на удивление терпеливо, она сносила от Сергея немыслимые оскорбления и даже побои. Возможно, она и не понимала смысла его отвратительных ругательств, но чуткому музыкальному слуху Дункан вполне хватало интонаций.


Она терпела не только его побои, но и истеричные уходы, и столь же экзальтированные возвращения. В порыве гнева он не раз писал ей, чтобы она забыла о нем, и передавал письма через своих друзей. Но часто эта почта приходила позже, чем возвращался сам автор… При очередной вспышке раздражения не умеющий держать себя в руках Есенин швырял в жену сапогом или посылал ко всем чертям, а она нежно улыбалась и повторяла на ломаном русском: «Сергей Александрович, я люблю тебя…» И чувствительный Есенин просил у нее прощения.


В отношении Айседоры к молодому мужу было что-то материнское и в то же время очень женское. Она воспринимала его чуть ли не ангелом, при том что вел он себя хуже черта. Но влюбленная Айседора как заклинание писала губной помадой на стенах, столах и зеркалах «Есенин – ангелъ»…


К сожалению, в советской России заклинание не работало. Айседора очень надеялась, что, вырвав его из привычной «кабацкой» обстановки и увезя подальше от бесшабашных, бесконечно пьющих дружков, она поможет ему измениться, избавиться от ужасающих перепадов настроения и создаст наилучшую атмосферу для творчества.


Через неделю после женитьбы Дункан и Есенин вылетели на самолете в Кенигсберг. Поэт летел впервые в жизни и очень волновался. Дункан, как заботливая мать, приготовила для него корзинку с лимонами – на случай, если его будет укачивать.


Сидя в самолете, «божественная Айседора» думала, что впереди их ждет только лучшее! Но лучшее осталось позади – в Москве, в особняке на Пречистенке…


Из Кенигсберга они выехали в Берлин, где Есенин, отдохнув с дороги, вновь взялся за старое и привычное – он стал пить и вести себя грубо и развязно. Они поселились в первоклассном отеле «Адлон», где их посетил Максим Горький. Он записал свои впечатления:


«Эта знаменитая женщина, приведшая в восторг тысячи эстетов, рядом с этим маленьким, замечательным рязанским поэтом казалась совершенным олицетворением всего того, что ему не нужно… Разговор между Есениным и Дункан происходил в форме жестов, толчков коленями и локтями… Пока она танцевала, он сидел за столом и, потирая лоб, смотрел на нее… Айседора, утомленная, падает на колени и смотрит на поэта с улыбкой любви и преклонения. Есенин кладет руку на ее плечо, но при этом резко отворачивается… Когда мы одевались в передней, чтобы уходить, Дункан стала нас нежно целовать. Есенин разыграл грубую сцену ревности, ударил ее по спине и воскликнул: „Не смей целовать посторонних!“ На меня эта сцена произвела впечатление, будто он делает это только для того, чтобы иметь возможность назвать присутствующих „посторонними“…»


Ко всем внутренним проблемам Есенина добавилась еще одна – здесь, за границей, его никто не знал и никто им не интересовался, кроме немногочисленных русских. Он вдруг оказался «мужем великой Айседоры», так сказать, придатком. С его болезненным самолюбием такое положение вещей только усилило душевный разлад. Есенин затосковал по московской разгульной жизни, по шумным выступлениям на разных сценах и в литературных кабаре, а бороться с тоской он умел только одним способом – еще больше пить.


Дункан, живя в России, в «лихорадке советских будней» отвлеклась от своих горьких воспоминаний, но, вернувшись в Европу и очутившись в привычной атмосфере, буквально через несколько дней ощутила, что боль вернулась.


Русская поэтесса, жена Алексея Николаевича Толстого, Наталья Крандиевская-Толстая в своих воспоминаниях описала встречи с Есениным и Дункан в Берлине. Одна из этих встреч произошла на улице. Наталья Васильевна шла со своим пятилетним сыном Никитой и, увидев Есенина, окликнула его. Сергей был с Айседорой, и они подошли поздороваться. Вдруг Дункан взглянула на мальчика «и постепенно расширенные атропином глаза ее ширились еще больше, наливались слезами». Потом она застонала и опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар.


И Есенин, и Крандиевская-Толстая пытались ее поднять, и наконец она встала и, «накрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого…»


Дело в том, что сын Айседоры был очень похож на маленького Никиту Толстого. Наталья Васильевна по этому поводу замечает: «…но в какой мере он был похож на Никиту, знать могла одна Айседора. И она это узнала, бедная».


Из Берлина Дункан и Есенин прибыли в Париж, где опять поселились в отеле. Айседора не могла находиться в своем парижском доме – ее по-прежнему мучили воспоминания о погибших детях.


Но и в отеле не было ей покоя. Скандалы продолжались. Теперь попивать стала и она. Есенин словно с цепи сорвался – казалось, вся Европа стонет от этого белокурого юноши с неустойчивой психикой… А он все ершился и никак не мог сладить со своими совершенно детскими обидами на весь свет.


Роскошный образ жизни, к которому привыкла Дункан, здорово растряс ее финансы. У нее почти не осталось денег. Чтобы изыскать новые средства для своей школы, она решилась ехать из Европы в Америку. Но натолкнулась на неожиданное препятствие. Выйдя замуж за Есенина, она потеряла американское подданство. А когда ей удалось получить визу, и они с Есениным прибыли на пароходе «Париж» в Нью-Йорк, она была чрезвычайно неприятно удивлена встречей, которую ей устроили власти. Нерадушный прием был объяснен «советскими взглядами мисс Дункан, высказанными ею в печати».


Разобидевшаяся Айседора принялась на всех своих выступлениях произносить революционные речи и устраивать в пролетарских кварталах вечера для коммунистически настроенной публики. Возможно, что политика тут ни при чем. Наверно, так она хотела создать для Есенина атмосферу, хоть немного напоминающую родину. Но он ее стараний не оценил. И продолжал вести себя точно так же, как в Европе…


Теперь и Дункан от него не отставала – она устраивала ему некрасивые сцены ревности и приходила в бешенство от каждого его взгляда на другую женщину. Айседора могла закатить жуткую сцену прямо на официальном приеме или на дружеской вечеринке.


Возмутив пуританскую Америку, скандальная пара вернулась в Париж.


Едва они разместились в очередном номере отеля, как случился грандиозный скандал: ночью пьяный Есенин, в состоянии полного беспамятства, начал бить все, что попадалось ему под руку, и страшно ругаться. С большим трудом полиция доставила его в участок. Когда на следующее утро Дункан уезжала из отеля, она сказала: «Теперь все кончено!»


Она потребовала немедленного отъезда Есенина в Россию. Он сердито согласился и даже отправился в путь, но с бельгийской границы явился обратно – не смог перенести разлуки с Айседорой…


И опять они помирились. А потом вернулись в Москву. На вокзале Айседора сказала встречавшему их Илье Шнейдеру по-немецки: «Вот, я привезла этого ребенка на его родину, но у меня нет более ничего общего с ним…»

Но, как пишет Шнейдер, пока это были одни слова.


Вместе с Есениным они поехали в подмосковное Литвиново, где отдыхала детская балетная школа Дункан, которую в ее отсутствие возглавила приемная дочь Айседоры – Ирма.


Несколько дней все было прекрасно. На Пречистенку они вернулись счастливые и довольные, а потом снова конфликт – и Есенин исчез. Ирма потребовала немедленного отъезда Айседоры в Кисловодск для поправки здоровья. Обиженная на поэта Дункан согласилась.


Однако едва Есенин узнал, что Дункан собирается уехать, как тут же пришел к ней мириться. «Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю», – и они снова помирились.


Но в Кисловодск, а затем в Баку, Тифлис и другие города она отправилась одна. Когда Айседора прибыла в Ялту, ей подали телеграмму: «Писем телеграмм Есенину больше не шлите Он со мной к вам не вернется никогда Галина Бениславская».


И он уже не вернулся.


Айседора приехала в Москву, с друзьями о Сергее не говорила ни слова и, как всегда, с головой погрузилась в работу, чтобы отвлечься от тяжелых переживаний.


Галине Бениславской, безумно любившей Есенина, его расставание с Дункан ничего хорошего не принесло. Все ее ухаживания за ним, постоянная поддержка и помощь любви в нем не вызвали. Сергей относился к Галине только дружески, с благодарностью – и все.


Через какое-то время после разрыва с Дункан Есенин женился на внучке Льва Толстого, Софье Андреевне. И переехал к ней жить. Это для Бениславской было страшнейшим ударом.


Однако именно заботы Бениславской помогли Есенину окончательно порвать с мучительной связью и пережить расставание с Айседорой.


Какое-то время Дункан еще оставалась в России. У нее были обязательства перед ученицами и… воспоминания о любви. Ведь было у них много действительно счастливых дней и ночей… Хотя Шнейдер, бывший всегда рядом с Айседорой, писал: «Любовь Айседоры Дункан к Сергею Есенину внесла немало тяжелого, трагичного в ее жизнь. Они многое дали друг другу. Но вместе с тем и мучили один другого».


Когда Есенин попал в клинику неврозов, где пытался вылечиться от «душевных ран», Айседора встретилась в одной актерской компании с Августой Миклашевской, за которой Есенин ухаживал. Миклашевская как раз находилась в раздумьях – ответить на его чувства или не стоит? Миклашевская так описывает свою встречу с Айседорой:


«Я впервые увидела Дункан близко. Это была очень крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Я, сама высокая, смотрела на нее снизу вверх. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный, бледно-зеленый хитон с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром с золотыми кистями, на ногах – золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – золотая чалма с разноцветными камнями. На плечах – не то плащ, не то ротонда, бархатная, зеленая. Не женщина, а какой-то театральный король.


Она смотрела на меня и говорила:


– Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты, цветы!..


И вдруг сорвала с головы чалму – произвела впечатление на Миклашевскую, теперь можно бросить. И чалма полетела в угол.


После этого она стала проще, оживленнее. На нее нельзя было обижаться: так она была обаятельна.


– Вся Европа знайт, что Есенин был мой муш, и вдруг – первый раз запел про любоф – вам, нет, это мне!..


Болтала она много, пересыпая французские слова русскими, и наоборот.


…Уже давно пора было идти домой, но Дункан не хотела уходить. Стало светать. Потушили электричество. Серый, тусклый свет все изменил. Айседора сидела согнувшаяся, постаревшая и очень жалкая:


– Я не хочу уходить. Мне некуда уходить… У меня никого нет… Я одна…»


Конечно, у нее была приемная дочь Ирма. Была работа в школе, были прекрасные ученики. Но у нее больше не было любимого человека.


Дункан и вправду чувствовала себя одиноко – в чужом городе, в чужой стране. Постаревшая, уставшая, опустошенная…


Крандиевская-Толстая в своих воспоминаниях писала о Дункан: «Айседора вообще была женщина со странностями. Несомненно умная, она могла по-особенному, своеобразно, с претенциозным уклоном удивить, ошарашить собеседника. Эту черту словесного озорства я наблюдала позднее у другого ее соотечественника – Бернарда Шоу.


Айседора, например, утверждала: большинство общественных бедствий происходит оттого, что люди не умеют двигаться. Они делают много лишних и неверных движений. Неверный жест влечет за собой неверное действие.


Мысли эти она развивала в форме забавных афоризмов, словно поддразнивала собеседника. Узнав, что я пишу, она усмехнулась недоверчиво:


– Есть ли у вас любовник, по крайней мере? Чтобы писать стихи, нужен любовник.


Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: эта пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?»


Как бы то ни было, Айседора села на самолет и отправилась в Европу. В пути случилась небольшая поломка, и аэроплан вынужден был приземлиться возле одного из российских селений. К месту посадки на поле, покрытом тонкой пеленой снега, собрались окрестные крестьяне. И «божественная Айседора» станцевала для них свой последний танец на русской земле. Больше в России она никогда не была.


Брак же Есенина с Софьей Толстой – как принято считать, брак по расчету – расчета не выдержал. Поэт был откровенно недоволен женитьбой. Об этом он заговорил вскоре после свадьбы: «С новой семьей вряд ли что получится, слишком все здесь заполнено „великим старцем“, его так много везде, …что для живых людей места не остается. И это душит меня…»


Он скучал, тосковал, как всегда, когда задерживался возле какой-нибудь женщины. А Софью Есенин не любил, постоянно хотел развестись. Опять страшно пил – но в этом жену нельзя упрекнуть, ведь он и до нее напивался до беспамятства.


Третьего декабря 1925 года он, сбежав из клиники, где лечился, зашел в квартиру Толстой, собрал свой чемодан и, не прощаясь, ушел из дому.


А неделю спустя, 28 декабря, в Петербурге, в гостинице «Англетер» покончил с собой…


Это известие застало Дункан в Париже. «Она не произнесла ни одного слова», – вспоминал ее брат Раймонд. А Шнейдер, который и телеграфировал ей о страшном событии, писал: «Она тяжело переживала смерть Есенина. Прислала большую телеграмму, в которой, помню, были такие слова: “Я так много плакала, что у меня нет больше слез…”»